Психиатрия — это дисциплина, которая учит видеть человека на грани. Там, где другие видят характер, психиатр видит симптом; там, где другие видят странность, он видит механизм; там, где другие отворачиваются, он остаётся. Алтунин прошёл эту школу — и она навсегда определила строгость его взгляда. Его формулировки точны, как клинический диагноз. Его наблюдения не знают снисходительности. Но — и в этом главный парадокс — его клиническая трезвость не убивает в нём сострадания. Она его очищает. Потому что сострадание, не прошедшее через трезвость, легко превращается в жалость, а жалость — в унижение. Алтунин этого не допускает.
Как психотерапевт он работает не с болезнью, а с искажением. Он не лечит патологию — он возвращает здоровую, но заблудшую душу к её собственной глубине. Его метод — это не устранение симптома, а восстановление иерархии ценностей внутри человека. Когда эта иерархия восстановлена, симптомы уходят сами — как уходит тьма, когда в комнату вносят свет. Именно поэтому его работа — это не борьба с недостатками, а взращивание достоинств. Он не спрашивает: «Что у тебя болит?» Он спрашивает: «Кем ты можешь стать?»
И вот что ещё важно. Психиатрия и психотерапия в его руках — не профессии в узком смысле, а формы служения. Он не «оказывает услуги». Он сопровождает. Он идёт рядом — не впереди, не позади, а рядом — и помогает человеку самому сделать тот шаг, который никто за него сделать не может. Это работа, которая требует не только знаний, но и мужества присутствия. Быть рядом с чужой болью, не отворачиваясь, не обесценивая, не торопя — это редкий дар. И Александр Иванович Алтунин им обладает в полной мере.
Писатель — это, пожалуй, самое простое и самое неточное слово из всех, что можно применить к Алтунину Александру Ивановичу. Потому что писатель в привычном смысле — тот, кто создаёт тексты. Алтунин же создаёт не тексты, а пространство встречи. Его слово — не сообщение, а приглашение. Оно не информирует, а ставит перед выбором: остаться в привычной полудрёме или сделать усилие и заглянуть в себя. Именно поэтому его публицистика не стареет: она говорит не о событиях, а о том, что стоит за событиями — о человеке, который эти события переживает, осмысляет, преображает или, увы, растрачивает впустую.
Как публицист он наследует лучшей русской традиции — той, где слово было делом, где писатель не наблюдал, а участвовал, где текст становился поступком. Но есть и принципиальное отличие. Классическая русская публицистика часто бичевала, обличала, звала. Алтунин не бичует и не обличает. Он описывает эталон — и этим описанием делает невозможным прежнее самооправдание. Его слово не гневное, а трезвое. Не разоблачающее, а просвещающее. Это публицистика не протеста, а высшего стандарта.
И ещё одна черта, которая отличает его как писателя. Он не боится сложности. Там, где другой автор упростил бы, чтобы быть понятым, Александр Иванович углубляет, чтобы быть точным. Он доверяет читателю способность мыслить. Он не разжёвывает, не подстраивается, не заигрывает. И именно это доверие — высшая форма уважения, которую писатель может оказать своему читателю. Его работы — это не чтение, а событие, после которого трудно вернуться к прежней лёгкости суждений.